Когда вы следите за своим внешним видом, скажите честно — вы действительно думаете о других, или о себе, о том, что о вас скажут люди? Не торопитесь с ответом, почтенный читатель. Вопрос этот не так прост, как кажется на первый взгляд, и касается он самой сути человеческой природы, той загадочной пружины, что движет всеми нашими поступками.
Размышляя об этом в тиши моей скромной келии, где лишь мерцающая свеча да шелест страниц нарушают безмолвие осенней ночи, я невольно вспоминаю один случай, который произошел несколько лет назад и который, быть может, лучше всяких философских рассуждений объяснит всю сложность человеческой души и всю непредсказуемость последствий наших, казалось бы, самых невинных поступков.

Летом тысяча восемьсот… впрочем, год не имеет значения. Важно лишь то, что стоял он знойный, южный, и солнце палило так беспощадно, что даже древние камни Эллады, казалось, стонали от жара. Я, иеромонах Антоний, странствовал тогда по святым местам в поисках забытых рукописей первых отцов церкви. Судьба забросила меня на один из греческих островов, где, по слухам, некогда жил великий киник Диоген Синопский.

С юности меня влекло к себе учение этого удивительного философа. В его презрении к мирской суете, в его добровольной нищете я находил нечто близкое христианскому подвижничеству. Разве не схожи были его слова о ненужности излишеств с заветами Спасителя? Разве не напоминал его образ жизни наших пустынников? И вот теперь, оказавшись в этих местах, я решил воспользоваться случаем и повидать тех, кто называет себя последователями древнего мудреца.

Селение, куда меня привели расспросы, располагалось в живописной долине, обрамленной серебристыми оливами. Издали оно показалось мне странным – все постройки имели какую-то необычную, округлую форму. Когда же я подошел ближе, то не поверил своим глазам: передо мной раскинулось целое поселение, состоящее из… бочек!

Но какие это были бочки! Огромные, просторные, иные – величиной с добрый дом. Одни стояли вертикально, другие лежали на боку, третьи были сложены одна на другую наподобие пирамиды. И в каждой из них теплились огоньки, слышались голоса, чувствовалась жизнь.

Меня встретили без удивления, словно ждали. Молодой человек в белой тунике, загорелый донельзя, с приветливым выражением лица повел меня к отведенному помещению.

— Вот ваша келья, отец, – сказал он, указывая на изрядных размеров бочку, лежавшую на боку.

Внутри оказалось просторно и уютно. Удобная кровать, письменный стол, кресло – все как полагается. Лишь округлая форма стен напоминала о том, где я нахожусь. На деревянных панелях были вырезаны изречения Диогена: «Я ищу человека», «Чем меньше человеку нужно, тем он ближе к богам».

К ужину меня пригласили в общую трапезную – самую большую бочку в поселении. Зрелище, представившееся моим глазам, повергло меня в изумление. За длинными столами сидели десятки людей – мужчины и женщины, старики и молодежь. Но что это был за ужин! Жареные бараны, нежная рыба, фрукты всех сортов, вина разных лет и земель, восточные сладости, от одного вида которых кружилась голова. Золотая посуда блестела при свете светильников, а над всем этим великолепием царил неумолкаемый гомон веселых голосов.

Я сидел, потрясенный увиденным, и не мог понять: где же здесь то самоотречение, которому учил Диоген? Где та простота жизни, ради которой он отказался от всех благ мира?

Дня три или четыре я провел в этом странном месте, наблюдая и размышляя. Везде меня окружали бочки – и жилые, и хозяйственные. Даже отхожие места были стилизованы под жилище великого философа, и там, сидя по нужде, можно было читать его изречения о презрении к телесным потребностям.

Наконец, не выдержав, я обратился к управляющему этого заведения – степенному греку средних лет с хитроватыми глазами.

— Позвольте спросить вас, – начал я, – как это согласуется? Ведь Диоген проповедовал воздержание и аскетизм. Он хотел показать людям, что для счастья нужно совсем немного. Наоборот, чем больше человек окружает себя роскошью и комфортом, тем черствее становится его сердце, тем меньше радости он находит в жизни. А здесь я вижу лишь иллюзию той бочки, в которой жил мудрец. Эта бочка-видимость, которая заполонила все вокруг – даже кружки у вас сделаны в виде бочек – кажется мне насмешкой над учением Диогена при всем том изобилии, которое я наблюдаю. Объясните, мне это непонятно.

Грек улыбнулся снисходительно и развел руками:

— А кто бы сюда приехал, почтенный отец, если бы мы все жили, как Диоген? – начал он оправдываться. – Вы ведь здесь только потому, что вас впечатлил тот факт, что наш учитель жил в бочке. Весь мир узнал о нем именно потому, что он жил в бочке. И приехав сюда, вы видите то самое, чем прославился Диоген – бочку! Без этой бочки люди никогда бы не познакомились с учением великого философа. А мы этому способствуем, привлекая сюда больше народа…

— Бочками? – переспросил я.

— Да, бочками! А то, чему Диоген учил, живя в этой бочке… – он пожал плечами. – Кому это вообще интересно? Разве вы, христиане, поступаете не точно так же?

И тут я задумался…

Мария выжимала тряпку в ведро, когда дверь операционной резко распахнулась, и запах озона с потоком воздуха разлетелся по узкому коридору подземной больницы. На пороге застыла фигура. Это был сам доктор Волков, заведующий отделением. Его глаза лихорадочно обыскивали тускло освещенный коридор в поисках чего-то или кого-то…
– Ты! – Его палец указал на Марию. – Немедленно со мной! Будешь ассистировать.
– Но доктор, я не медсестра, я даже курсов не заканчивала…
– Мне все равно. – Волков уже разворачивался к операционной. – Персонала не хватает, а времени нет. Мой руки, надевай халат. Нас ждет размороженный.
В операционной на столе лежало тело молодого мужчины. Кожа его была синевато-серой, а на ресницах еще поблескивали кристаллики льда. Мария невольно отступила — лицо показалось ей знакомым, но она не могла вспомнить, где его раньше видела.
– Красивый, – отметила она про себя. – И такой молодой…
– Двадцать восемь, – сухо произнес доктор, проверяя аппаратуру. – Помоги переложить его в ванну.
Они осторожно погрузили тело в густую глицериновую жидкость. Волков установил капельницу и направился к двери.
– Следи за энцефалограммой. Любые изменения – сразу зови меня.
Мария осталась одна с молчаливыми приборами и медленно оттаивающим телом. Постепенно кожа мужчины розовела, черты лица становились мягче. Он будто бы был не мертв, а мирно спал. Температура поднималась…
Внезапно мониторы взорвались пронзительным писком сигнала тревоги. Красные лампочки замигали, словно предупреждая об опасности. Мария вскочила, не зная, что делать.
– Чёрт возьми! – ворвался в операционную Волков. – Почему не позвала?! Видишь же – началось!
– Я… я не знала…
– Держи за плечи, наклони вперед!
Мария повиновалась, а доктор ввел длинную иглу между позвонками. Желтоватая жидкость медленно исчезла в шприце.
– Теперь будем возвращать его к жизни! – торжествующе произнес Волков, готовя новый укол. – Мы не можем потерять такого важного специалиста.
Мария принялась натирать вену замороженного раствором спирта. Но тут же была остановлена…
– Не сюда! – усмехнулся врач – Укол адреналина прямо в сердце!
– В сердце? – Мария побледнела. – Но там же… если задеть зону… сердце остановится…
Волков саркастически улыбнулся:
– Его сердце не бьется, если ты до сих пор этого не заметила… – Он приклеил электроды к груди пациента. – Всегда есть риск, что что-то пойдет не так. Но это не повод отказываться от спасения жизни.
Его палец погладил точечный рубец на груди мужчины – след от прошлых проколов.
– Тем более, для него это не впервые… В то же отверстие!
Мария замерла. Этот человек уже проходил через размораживание и опять был заморожен? Но зачем? Почему? Все знали про добровольную заморозку, чтобы пережить это трудное время после радиоактивной катастрофы, но никто не возвращался…
Разряд тока. Резкий вдох. Тело выгнулось дугой.
Мир поплыл перед глазами Марии, и она рухнула на пол.

Многие годы в деревне Воскресенское жители зимой переходили реку по льду, чтобы добраться до соседнего села, где был храм, потому что окружную дорогу заносило снегом. Путь этот был опасен в начале зимы, когда лёд ещё не окреп, но необходимость заставляла людей рисковать.
Старый Тихон, проживший в деревне всю свою жизнь, часто рассказывал молодым о правиле переправы: «Когда идёшь по тонкому льду — не останавливайся. Остановишься — и лёд под тобой проломится. В движении — спасение».
Был в той деревне человек по имени Николай. Всю жизнь он стремился к достатку, работал без устали, построил большой дом, завел семью, развёл хозяйство. И вот, когда достиг он, чего хотел, поселилась в душе его странная тоска.
Однажды зимним утром пошёл Николай к старому Тихону за советом. Застал его готовящимся к переправе — в соседнем селе шла служба.
— Пойдём со мной, — пригласил Тихон, — по дороге и поговорим.
Вышли они к реке. Лёд был ещё тонок, прозрачен, и тёмная вода просвечивала сквозь него, вызывая невольный трепет.
— Я первым пойду, — сказал Тихон, — а ты смотри и делай как я.
И пошёл старик по льду — быстро, легко, не останавливаясь ни на миг. Дошёл до другого берега реки и закричал:
— Иди так же! Главное — не останавливайся!
Николай последовал за ним, ощущая, как лёд слегка трещит и прогибается под ногами. Страх сковывал движения, хотелось замереть, проверить прочность льда, но слова Тихона звенели в ушах: «Не останавливайся!»
Когда он благополучно достиг другого берега, Тихон присел на поваленное дерево и заговорил:
— Вот так и жизнь наша, Николай. Хрупкая она, как этот лёд. Пока мы движемся к цели, что выше нас самих — служим Богу, помогаем ближним, забывая о себе — держит нас этот лёд, не проваливаемся мы. Дышим полной грудью, видим небо и солнце.
Тихон помолчал, глядя на искрящуюся под солнцем хрустальную реку.
— А как только человек останавливается, довольный достигнутым, как только скажет себе: «Всё, достаточно, можно теперь и для себя пожить» — проваливается он под лёд суеты и тщеславия. И нет там воздуха для души.
— Но разве нельзя просто жить и радоваться тому, что имеешь? — спросил Николай. — Я всю жизнь трудился, неужели не заслужил покоя?
— Покой телу необходим, — ответил Тихон, — но для души покой — это смерть. Душа жива, пока стремится, пока выходит за пределы своего. Разве ты можешь быть счастлив, когда думаешь о себе?
Николай задумался.
Они встали и направились к храму, из которого уже доносилось пение.
— Знаешь, Николай, — продолжил Тихон, — многие думают, что духовная жизнь — это ограниченность, уход в себя. А по-моему, настоящая духовная жизнь — это выход из себя, это когда человек перестаёт быть центром своей вселенной. Тогда и открывается ему настоящая жизнь, тогда и лёд под ногами держит, и течением не затягивает.
Николай молчал, обдумывая слова старика. А когда они подошли к храму, он сказал:
— Кажется, я понял, почему тоска меня гложет. Я дом построил, детей родил, но жизнь мою так и не начал. Потерял цель своего существования.
После службы, на обратном пути через реку, Николай уже не боялся. Он шёл, глядя вперёд, и чувствовал, как в быстром движении по льду растет уверенность его шагов, а в душе расцветает давно забытая радость.

Воскреснув рано в первый [день] недели, [Иисус] явился сперва Марии Магдалине, из которой изгнал семь бесов.
(Мар.16:9)

Это был не первый день, когда Иисус явился Своим ученикам. С самого Своего воскресения Он не оставлял их, и делал это опять, давая последние наставления, перед тем как вознестись во славу Отца. И всякий раз, когда Христос приходил, она убегала из горницы, чтобы не встречаться с Ним. Так было и сейчас.

Накинув на себя платок, она незаметно оставила собрание и поспешно направилась в сад оливковой рощи, сразу же, как только услышала радостные возгласы учеников: «О, Иисус! Иисус пришел! Идите сюда!»

Она и сегодня решила остаться в уединении и тишине, не тревожа никого своим присутствием. Однако в этот раз ликующие возгласы женщин и некоторых апостолов, сопровождавших Иисуса, не стихали, а как будто преследовали ее.

«О, Боже! Он идет сюда!» – пронеслось в ее голове, – «Бежать поздно – надо, как следует, спрятаться!» С этой мыслью она углубилась в можжевеловые кусты, присела там на камень и молилась.

Радостная колгатня неминуемо приближалась. Слышно было в основном женщин, Иисуса слышно не было. Он не учил, а как будто куда-то спешил или что-то искал.

И вот голоса уже стихли. «Прошел мимо…» – с облегчением выдохнула она. Как вдруг, прямо над ней нависла хорошо знакомая фигура…

Ее сердце замерло… А Он молча стоял и смотрел на нее своими большими бездонными глазами. Вечерний бриз шевелил Его волосы, угасающее солнце заливало золотом Его безмятежное лицо. В Его теплом взгляде не было презрения, а только отголоски боли, которая прежде вела Его на крест.

«Прости…» – прошептала она, опуская свой взгляд. Ее глаза наполнились водой, которая срываясь в ручейки, потекла по ее щекам. «Прости, что это повторялось снова и снова…» – навзрыд прохрипела она, опуская голову все ниже и ниже.

Иисус простер руку и, аккуратно подняв ее голову за подбородок, посмотрел в ее заплаканные глаза. Его пристальный взгляд излучал надежду. Он поднял брови, а затем ровно и спокойно произнес: «Дитя, следуй за Мною…»

За окном робко занималась заря, окрашивая небосвод в нежные пастельные тона. Лучи восходящего солнца, словно золотые нити, проникали сквозь тонкие занавески, наполняя комнату мягким сиянием и теплом. В доме царила умиротворенная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старинных настенных часов. Внезапно, разрывая эту безмятежность подобно раскату грома, пронзительно зазвонил телефон. Резкий звук прорезал утреннюю тишину, предвещая бурю, готовую вот-вот разразиться в этой мирной обители.
– Алло, батя? – раздался в трубке взволнованный голос. – Я… я не вернусь…
– Что? Почему? – ошеломленно спросил отец.
– Я встретил здесь девушку… Свою будущую невесту.
– Какую еще невесту? Ты в своем уме? Она хотя бы верующая?
– Нет, и именно поэтому я не вернусь. Я знал, что ты будешь против, но это мой выбор!
– Сынок, неужели в нашей церкви нет достойных девушек? Даже если тебе никто не по душе, Господь непременно найдет тебе ту единственную, с которой ты сможешь пройти свой земной путь… Как же тебя угораздило?
– Бать, они все какие-то чересчур… правильные.
– А тебе что, неправильная жена нужна?
– Ну, зачем ты опять начинаешь? Я уже нашел свою вторую половинку! Ты можешь хотя бы попытаться порадоваться за меня, вместо того чтобы упрекать? Дай мне хоть раз в жизни поступить по-своему! Это моя жизнь, мне и решать. Вы и так уже все решили за меня. Вы выбрали веру, решили, где буду учиться, с кем буду дружить, даже то, что есть, пить и как одеваться… Это все ваш с мамой выбор! Теперь позволь мне сделать что-то самому!
– Что ж, я не могу тебя заставить… Смотри сам.

Шли годы. Солнце, как и прежде, поднималось каждое утро, но его свет уже не казался таким ярким, а утренняя тишина – такой безмятежной. Старые часы на стене все так же отсчитывали время, неумолимо отмеряя минуты и часы, дни и годы разлуки. И вот однажды телефонный звонок вновь нарушил привычный ход вещей. Звук был хриплым, прерывистым, словно доносился из самого эпицентра бушующего урагана.
– Батя… – прошептал едва различимый сквозь помехи голос. – Это я…
– Ну, здравствуй, сын. Давно не слышал тебя. Сколько лет прошло с тех пор, как ты ушел?
– Не знаю… Семь? … Неважно… Послушай… Нас всех закрыли в школе, держат на дне пустого бассейна, как зараженных. Каждое утро выдают дырявый костюм химзащиты и отправляют вручную разгребать завалы на улицах. А они же радиоактивные! Бать, кажется, это конец…
– Сын, а как твоя жена?
– Кто? Мила? Она сбежала… еще до ядерного удара. Да она и не была мне настоящей женой… Как-то не сложилось. Это все в прошлом. Ты скажи, что мне теперь делать?
– А что ты можешь сделать, сынок? Ты выбрал жизнь под опекой государства, значит, должен служить ему, и делать, что тебе говорят, даже если это будет стоить тебе жизни. К тому же, под завалами могут быть люди, которые, в отличие от тебя, еще нуждаются в Боге…
– Ну, пап, я серьезно…
– И я серьезно! Почему ты сейчас там, а не здесь? Был бы с Богом, все сложилось бы иначе…
– Не начинай снова… Зачем ворошить прошлое? Это был мой выбор!
– И ты этим гордишься? … Ну, раз это твой выбор, живи с ним.