Городок Н*** узнал о назначении нового директора театра в понедельник, а уже к среде не осталось ни одной парикмахерской, ни одной заводской курилки, где бы это не обсуждали.

Геннадий Петрович Сушков – человек крупный, громогласный, пахнущий складской пылью и «Шипром» – занял кабинет с бархатными портьерами, сменив на посту прежнего директора, интеллигентнейшего Аркадия Львовича, ушедшего на пенсию при обстоятельствах столь же туманных, сколь и появление его преемника.

Откуда он взялся? Говорили разное. Одни утверждали, что Сушков приходился свояком кому-то из горкома. Другие шептали, что однажды он вовремя обеспечил дефицитной бужениной нужный банкет. Третьи просто пожимали плечами – мол, страна большая, чудес хватает.

Сам Геннадий Петрович, впрочем, держался так, будто назначение его было не только закономерным, но и давно назревшим. В первый же день он обошёл все закулисье, потрогал пыльный задник декорации к «Ревизору», неодобрительно покачал головой и распорядился навести порядок – «чтоб как на складе: всё по полочкам, всё по номенклатуре».

А ещё Геннадий Петрович любил классическую музыку. Во всяком случае, он сам так говорил – с той безапелляционной убеждённостью, с какой прежде, вероятно, утверждал, что масло сливочное высшего сорта и масло первого сорта – это, товарищи, две большие разницы. И он действительно не пропускал ни одного концерта, который время от времени давал местный симфонический оркестр. Садился всегда в третьем ряду, ровно по центру, складывал руки на животе и слушал с выражением человека, который точно знает: вот это – культура, вот это – духовная пища, и она ему положена по должности.

Раввин Моше Лейбович служил своей общине уже долгое время, и казалось, он видел всё. Абсолютно всё! Семейные ссоры? Пожалуйста. Споры о наследстве? Сколько угодно. Философские вопросы? По четвергам, после обеда. Но случай с сёстрами Гольдберг, даже его, мудреца с большим опытом, поставил в тупик.

Всё началось в один обычный вторник, когда в кабинет раввина постучалась Рива Гольдберг – пожилая женщина с вечно встревоженным выражением лица и платком, который, казалось, жил на её голове отдельной жизнью.
– Рабби, ой, рабби! – причитала она, опускаясь на стул с таким видом, будто на неё свалились все беды Иерусалима разом. – Стара я стала, совсем никуда не гожусь! Всё забываю, всё из головы вылетает!
– Ну, это с возрастом бывает, – успокаивающе начал раввин, но Рива его перебила:
– Бывает?! Это ж катастрофа! То чайник на огне оставлю – сгорел! То зонтик на веранде забуду – мыши погрызли! А вчера вынесла жилетку на солнце проветрить – так искала её до вечера, потому что начисто забыла, куда дела! …
Раввин задумчиво погладил бороду.
– А ты ведь с сестрой живёшь, верно?
– С Сарой что ли? – Рива махнула рукой. – Ну да, живу. Куда ж мне от неё деться-то? Вместе уже сорок лет мучаемся.
– Тогда, я вообще не вижу проблемы! – раввин многозначительно поднял палец вверх, – Попроси Сару, пусть она тебе обо всём напоминает. Вот и всё решение!
Рива посмотрела на раввина так, будто он предложил ей перейти Чермное море.
– Ой, рабби, да она сама ничего не помнит! Такая же забывчивая, как и я! Какой от неё толк?
Раввин многозначительно улыбнулся.
– Послушай меня, Рива… То, что она сама делает, – да, не помнит. Но вот за другим упомнит всё! Всё до подробностей! Так пусть она за тобой смотрит, а ты – за ней!
– Правда что ли? – недоверчиво прищурилась Рива.
– Не будь я рабби двадцать лет, если б таких элементарных вещей не знал! – гордо произнёс Моше Лейбович.