Пароход из Одессы шёл четверо суток. Василий Дмитриевич почти не спускался в каюту – стоял на палубе, подставив лицо солёному ветру, и думал о картине. Она не давалась ему уже второй год. Он делал эскиз за эскизом – и всякий раз выходило мертво. Красиво, технично, но мертво. Христос на его набросках получался театральным – точно актёр Малого театра, задрапированный в хитон и принявший скорбную позу. Композиция была выверена, колорит продуман, анатомия безупречна – а внутри ничего. Пустая оболочка.
Он перечитал всё, что мог: Ренана, Штрауса, Фаррара. Знал назубок каждую деталь – и про Кедронскую долину, и про масличные деревья, и про учеников, заснувших в стороне. Но знание – это ещё не правда. Знание – это карта, а ему нужна была земля. Нужна была трещина в скале, нужен был запах нагретой смолы, нужен был угол, под которым лунный свет падает на оливковую рощу в апреле. Ему не хватало той единственной зацепки, того штриха, той детали, которая потянет за собой всё остальное – и мёртвое оживёт. Именно за этим он и плыл. Не за вдохновением – это слово он не любил, считал его пошлым. За правдой.
Он стоял, сжимая поручень, щурился на слепящую средиземноморскую синеву и мысленно крутил холст так и этак, как крутят неподдающийся замок, – зная, что ключ где-то есть, но не зная, какой он формы.
– Вася, меня укачивает, – сказала Наталья Васильевна, появляясь на палубе в широкополой шляпе и с веером.
Он обернулся. Она была хороша – полнотелая, розовощёкая, с ямочками на щеках и той особенной московской леностью в движениях, которая так шла ей зимними вечерами, когда она, закутанная в шаль, полулежала на диване в его мастерской, а за окнами выла метель. В такие вечера она была ему нужна, как печка – замёрзшему путнику. Она грела. Не душу – но тело, а иногда этого довольно. Она напросилась в поездку сама, и он не нашёл в себе силы отказать, хотя что-то внутри – что-то тихое, но настойчивое – говорило ему, что эту дорогу нужно пройти одному.
– Потерпи, – сказал он мягко. – Завтра будем в Яффе.

Городок Н*** узнал о назначении нового директора театра в понедельник, а уже к среде не осталось ни одной парикмахерской, ни одной заводской курилки, где бы это не обсуждали.

Геннадий Петрович Сушков – человек крупный, громогласный, пахнущий складской пылью и «Шипром» – занял кабинет с бархатными портьерами, сменив на посту прежнего директора, интеллигентнейшего Аркадия Львовича, ушедшего на пенсию при обстоятельствах столь же туманных, сколь и появление его преемника.

Откуда он взялся? Говорили разное. Одни утверждали, что Сушков приходился свояком кому-то из горкома. Другие шептали, что однажды он вовремя обеспечил дефицитной бужениной нужный банкет. Третьи просто пожимали плечами – мол, страна большая, чудес хватает.

Сам Геннадий Петрович, впрочем, держался так, будто назначение его было не только закономерным, но и давно назревшим. В первый же день он обошёл все закулисье, потрогал пыльный задник декорации к «Ревизору», неодобрительно покачал головой и распорядился навести порядок – «чтоб как на складе: всё по полочкам, всё по номенклатуре».

А ещё Геннадий Петрович любил классическую музыку. Во всяком случае, он сам так говорил – с той безапелляционной убеждённостью, с какой прежде, вероятно, утверждал, что масло сливочное высшего сорта и масло первого сорта – это, товарищи, две большие разницы. И он действительно не пропускал ни одного концерта, который время от времени давал местный симфонический оркестр. Садился всегда в третьем ряду, ровно по центру, складывал руки на животе и слушал с выражением человека, который точно знает: вот это – культура, вот это – духовная пища, и она ему положена по должности.