Раввин Моше Лейбович служил своей общине уже долгое время, и казалось, он видел всё. Абсолютно всё! Семейные ссоры? Пожалуйста. Споры о наследстве? Сколько угодно. Философские вопросы? По четвергам, после обеда. Но случай с сёстрами Гольдберг, даже его, мудреца с большим опытом, поставил в тупик.

Всё началось в один обычный вторник, когда в кабинет раввина постучалась Рива Гольдберг – пожилая женщина с вечно встревоженным выражением лица и платком, который, казалось, жил на её голове отдельной жизнью.
– Рабби, ой, рабби! – причитала она, опускаясь на стул с таким видом, будто на неё свалились все беды Иерусалима разом. – Стара я стала, совсем никуда не гожусь! Всё забываю, всё из головы вылетает!
– Ну, это с возрастом бывает, – успокаивающе начал раввин, но Рива его перебила:
– Бывает?! Это ж катастрофа! То чайник на огне оставлю – сгорел! То зонтик на веранде забуду – мыши погрызли! А вчера вынесла жилетку на солнце проветрить – так искала её до вечера, потому что начисто забыла, куда дела! …
Раввин задумчиво погладил бороду.
– А ты ведь с сестрой живёшь, верно?
– С Сарой что ли? – Рива махнула рукой. – Ну да, живу. Куда ж мне от неё деться-то? Вместе уже сорок лет мучаемся.
– Тогда, я вообще не вижу проблемы! – раввин многозначительно поднял палец вверх, – Попроси Сару, пусть она тебе обо всём напоминает. Вот и всё решение!
Рива посмотрела на раввина так, будто он предложил ей перейти Чермное море.
– Ой, рабби, да она сама ничего не помнит! Такая же забывчивая, как и я! Какой от неё толк?
Раввин многозначительно улыбнулся.
– Послушай меня, Рива… То, что она сама делает, – да, не помнит. Но вот за другим упомнит всё! Всё до подробностей! Так пусть она за тобой смотрит, а ты – за ней!
– Правда что ли? – недоверчиво прищурилась Рива.
– Не будь я рабби двадцать лет, если б таких элементарных вещей не знал! – гордо произнёс Моше Лейбович.

Он спешно вышел из внутренней комнаты, словно выскочил оттуда, как будто ее дверь могла навечно захлопнуться и отрезать ему дорогу к кафедре, если он даст себе лишнюю секунду. В коридорчике пахло старым деревом, чистящим средством и чуть-чуть – чьими‑то духами, оставшимися в воздухе после посещения туалета. В прихожей уже слышались шаги, шуршание курток, приглушённые голоса: дом молитвы наполнялся, как стакан водой, незаметно, но неумолимо.

Он был назначен в эту общину недавно. Совсем недавно. Ещё не успел стать «своим», ещё не успел обрасти тем невидимым доверием, которое старшие обычно передают из рук в руки, как ключ: аккуратно, с паузой, с прищуром. Он ловил эти взгляды на себе – не злые, нет, скорее холодные и оценивающие, как будто его мерили по росту и по стажу, а не по тому, что у него внутри.

И от этого, как от плохо сидящей одежды, всё время хотелось поправляться: выпрямиться, говорить ровнее, чаще улыбаться. Он старался. Педантично приходил раньше всех, вникал в порядок служения, десять раз проверял, закрыта ли дверь кладовки, не мигает ли где‑нибудь лампа, на месте ли батарейки в пульте. Он не мог позволить себе ошибиться. Ошибка – это подарок тем, кто и так считает тебя «мальчишкой».

Сейчас он шёл через зал к сцене, глядя на стойку микрофона так, словно это была линия фронта. Сегодня он тоже придёт вовремя. Сегодня звук будет чистым. Сегодня всё пройдёт, как по плану, идеально.