Городок Н*** узнал о назначении нового директора театра в понедельник, а уже к среде не осталось ни одной парикмахерской, ни одной заводской курилки, где бы это не обсуждали.

Геннадий Петрович Сушков – человек крупный, громогласный, пахнущий складской пылью и Шипром – занял кабинет с бархатными портьерами, сменив на посту прежнего директора, интеллигентнейшего Аркадия Львовича, ушедшего на пенсию при обстоятельствах столь же туманных, сколь и появление его преемника.

Откуда он взялся? Говорили разное. Одни утверждали, что Сушков приходился свояком кому-то из горкома. Другие шептали, что однажды он вовремя обеспечил дефицитной бужениной нужный банкет. Третьи просто пожимали плечами – мол, страна большая, чудес хватает.

Сам Геннадий Петрович, впрочем, держался так, будто назначение его было не только закономерным, но и давно назревшим. В первый же день он обошёл все закулисье, потрогал пыльный задник декорации к Ревизору, неодобрительно покачал головой и распорядился навести порядок – чтоб как на складе: всё по полочкам, всё по номенклатуре.

А ещё Геннадий Петрович любил классическую музыку. Во всяком случае, он сам так говорил – с той безапелляционной убеждённостью, с какой прежде, вероятно, утверждал, что масло сливочное высшего сорта и масло первого сорта – это, товарищи, две большие разницы. И он действительно не пропускал ни одного концерта, который время от времени давал местный симфонический оркестр. Садился всегда в третьем ряду, ровно по центру, складывал руки на животе и слушал с выражением человека, который точно знает: вот это – культура, вот это – духовная пища, и она ему положена по должности.

---

В тот ноябрьский вечер давали Чайковского. Четвёртую симфонию.

За полчаса до начала Геннадий Петрович, в своём лучшем костюме-тройке, решил лично удостовериться, что всё в порядке. Прошёл мимо гардероба, кивнул билетёрше Клавдии Ивановне, заглянул в буфет… Подробнее...

В духовной жизни последователя Христа приготовление своей души к решающему концерту в небесном театре может выглядеть бессмысленным делом и неприятной какофонией в глазах окружающих людей. Однако настройка и прогрев - это сложный, неприятный, и совсем некрасивый, но необходимый процесс, чтобы выступить во время испытания, когда придет время, достойно.

И пришел народ в дом Божий, и сидели там до вечера пред Богом, и подняли громкий вопль, и сильно плакали,
и сказали: Господи, Боже Израилев! для чего случилось это в Израиле, что не стало теперь у Израиля одного колена?
На другой день встал народ поутру, и устроили там жертвенник, и вознесли всесожжения и мирные жертвы.
И сказали сыны Израилевы: кто не приходил в собрание пред Господа из всех колен Израилевых? Ибо великое проклятие [произнесено] было на тех, которые не пришли пред Господа в Массифу, и сказано было, что те преданы будут смерти.
(Суд.21:2-5)

Было время, когда за непосещение собрания можно было умереть. Причем сразу, без предупреждения, без времени благодати и ожидания исправления.
Вопиющие преступления требуют отчаянных мер. Если маятник нравственности сильно качнуло в сторону греха, то не нужно удивляться, если в ответ его уведет в правосудие без милости. Поэтому, чтобы избежать крайностей, нельзя доводить дело до крайностей.

И нашли они между жителями Иависа Галаадского четыреста девиц, не познавших ложа мужеского, и привели их в стан в Силом, что в земле Ханаанской.
И послало все общество переговорить с сынами Вениамина, бывшими в скале Риммоне, и объявило им мир.
Тогда возвратились сыны Вениамина, и дали им (Израильтяне) жен, которых оставили в живых из женщин Иависа Галаадского; но оказалось, что этого было недостаточно.
(Суд.21:12-14)

Есть ли выход, существует ли решение в случае вопиющих грехов? Да, выход есть, чтобы окончательно не исчезнуть с лица земли, как это почти случилось с родом Вениамина. Хотя и не для всех, а, как и прежде, только для остатка Вениамина, который оставив борьбу за свои права, убежал в пустыню и стал прятаться в горах. Стены скал стали ему не только защитой, но и тюрьмой. Раскаяние должно выражаться в смирении. Одного сожаления о последствиях, какое было у Иуды Искариота, недостаточно, чтобы обрести благодать. И непогасшее стремление к свободе и независимости, которое приводит к вседозволенности и падению, не оставляет человеку надежды.

Теперь Вениамин был заблокирован, и даже после заключения мира полностью зависел в плане продолжения своего рода от Божьего общества. Это не дало ему исчезнуть с лица земли. И здесь есть аллегория. Потому что гордого и независимого Дана, ищущего легких путей, нет в числе духовных колен нового Израиля, а Вениамин есть, несмотря на тяжесть своего преступления. И в этом не только его заслуга.