В городе Реховоте, что раскинулся меж апельсиновых рощ и виноградных террас, жили два еврея – Шломо бен Давид и Натан бен Элиэзер. Жили они не бедно, но и не так богато, чтобы об этом знали в Тель-Авиве. Впрочем, каждый из них имел отложенную на чёрный день сумму, которая, как водится у людей практичных, с каждым годом понемногу росла, словно тесто на опаре у хорошей хозяйки.

Шломо был человеком коренастым, широкоплечим, с густой бородой, в которой, по слухам, однажды заблудилась оса и три дня не могла найти выход. Он торговал тканями, знал толк в нитках и узлах, а по субботам сидел в первом ряду синагоги и так громко пел псалмы, что у ребе Менахема вибрировали очки на носу. Синагога, к слову сказать, была в плачевном состоянии – крыша протекала, штукатурка осыпалась, а одна стена так покосилась, что прихожане шутили: «Она тоже кланяется Всевышнему, только не может выпрямиться». Шломо давно мечтал завершить её ремонт, но каждый раз, когда рука тянулась к кошельку, другая рука – более опытная и осторожная – её останавливала. «Не сейчас, – говорил он себе. – Вот заработаю побольше – тогда и пожертвую».

Натан был другого склада – тонкий, нервный, с быстрыми глазами и ещё более быстрым языком. Он держал небольшую контору по продаже строительных материалов и знал наизусть цену каждого гвоздя от Хайфы до Эйлата. Натан был человеком совестливым – настолько, что это иногда мешало ему спать. В последние годы в город прибывали семьи репатриантов – из России, из Эфиопии, из Аргентины – и многим из них негде было жить.

Натан видел, как они ютились в крошечных комнатах, как дети делали уроки на подоконниках, и его сердце сжималось. «Вот заработаю – помогу», – обещал он себе, и обещание это обновлялось каждый месяц, как подписка на газету, которую никто не читает.

И вот однажды, на исходе зимы, когда миндаль уже отцвёл, а хамсин ещё не начал своё душное наступление, встретились Шломо и Натан на рынке – между прилавком с маслинами и горой свежей зелени, от которой пахло так, будто сам Эдемский сад отправил сюда посылку.

– Натан! – окликнул Шломо, протягивая свою медвежью лапу. – Ты слышал? Говорят, в этом году можно хорошо заработать на сельском хозяйстве. Южные фермы ищут инвесторов.

– Слышал, – кивнул Натан, пожимая руку и незаметно проверяя, все ли пальцы на месте. – Я и сам думал вложиться. Знаешь, у меня деньги лежат уже третий год. Пора бы им поработать.

– У меня тоже, – вздохнул Шломо. – И я дал себе слово: вся прибыль – вся, до последнего шекеля! – пойдёт на достройку синагоги. Хватит уже, что у нас крыша течёт, как решето. В прошлую субботу Хаиму на голову упал кусок штукатурки прямо во время чтения Торы. Он, правда, решил, что это знак свыше, но я думаю – это знак, что пора чинить потолок.

– А я, – торжественно произнёс Натан, приложив руку к сердцу, – клянусь, что всю прибыль потрачу на жильё для репатриантов. Семья Когановских уже полгода живёт впятером в одной комнате. У них мальчик спит в шкафу. Он говорит, что привык, но это же не дело – ребёнок в шкафу!

Они обменялись торжественными рукопожатиями. Дело было решено. Оставался вопрос: куда именно вложить?

Шломо, как человек основательный, навёл справки. Его зять Моше работал на апельсиновых плантациях под Нетанией и говорил, что цитрусовые в этом году обещают быть золотыми – и в прямом, и в переносном смысле.

– Апельсины! – говорил Шломо, загибая толстые пальцы. – Это классика. Апельсины из Яффы знает весь мир. Вложимся в долю к Бергеру – у него двести дунамов отборных деревьев. Прибыль будет, как в сказке.

Но Натан качал головой:

— Апельсины – это вчерашний день. Сейчас вся Европа помешана на здоровом питании. Знаешь, что они там едят? Сою! Тофу, соевое молоко, соевые котлеты – скоро начнут соевый воздух выдыхать. А ещё – виноград. Виноградники Голанских высот дают такое вино, которое французы пьют и плачут от зависти. Вот куда надо вкладывать!

Они спорили три дня. Спорили на рынке, спорили в кафе, спорили на автобусной остановке, пока водитель не попросил их либо сесть в автобус, либо освободить площадку. На четвёртый день Натан, у которого от споров разболелась голова, а от кофе – желудок, предложил:

– Знаешь что? Пойдём к рабби Иосефу.

Шломо замер с чашкой в руке.

Рабби Иосеф бен Цион жил в Иерусалиме, в узком переулке Старого города, где каменные стены помнили ещё крестоносцев, а кошки имели такой надменный вид, будто лично знали царя Соломона. Рабби Иосеф был человеком легендарным. Говорили, что его благословения работают лучше, чем бизнес-планы выпускников Гарварда. К нему приходили министры и генералы, фермеры и программисты, и каждый уходил если не с ответом, то хотя бы с ощущением, что ответ где-то рядом – нужно лишь протянуть руку.

Ему было восемьдесят семь лет. Он был сух, как оливковая ветвь, и остр, как шип той же оливы. Глаза – яркие, чёрные, молодые – смотрели на собеседника так, будто читали не только мысли, но и черновики этих мыслей, и даже зачёркнутые варианты.

Шломо и Натан приехали в Иерусалим ранним утром, когда город ещё не проснулся, и только муэдзин нарушал тишину своим тягучим призывом. Они прошли по Виа Долороза, свернули в переулок, поднялись по стёртым ступеням и постучали в дверь, на которой не было ни таблички, ни звонка – только мезуза, отполированная тысячами прикосновений.

Открыл молодой ешиботник с бледным лицом и пейсами, похожими на штопоры.

– К рабби Иосефу? Он принимает после утренней молитвы. Садитесь.

Они ждали сорок минут. За это время Шломо трижды переложил ногу на ногу, а Натан сгрыз все ногти на левой руке и приступил к правой.

Наконец их впустили.

Рабби Иосеф сидел за столом, заваленным книгами. Перед ним стоял стакан чая, над которым поднимался пар, и тарелка с финиками. Он посмотрел на вошедших, и его взгляд был подобен прожектору – мягкому, но от которого невозможно спрятаться.

– Садитесь, – сказал он негромко. – Рассказывайте.

Шломо откашлялся, расправил плечи и начал:

– Рабби, мы люди простые, но с намерениями чистыми, как утренняя роса. Мы хотим вложить деньги в сельское хозяйство, чтобы всю прибыль – подчёркиваю, всю! – посвятить Богу. Я – на завершение строительства синагоги в Реховоте. Натан – на жильё для репатриантов.

– Доброе дело, – кивнул рабби.

– Но мы не знаем, куда вложить, – подхватил Натан, подаваясь вперёд. – Апельсины? Виноград? Соя? Год обещает быть непростым, сухим. Мы слышали, что у вас, рабби, есть… как бы это сказать… особое понимание.

– Особое понимание, – повторил рабби Иосеф без улыбки, но с чем-то таким в уголках глаз, что могло бы быть улыбкой, если бы захотело. – Так что же вы хотите знать?

– Чем в этом году благословит Святую Землю Господь? – сказал Шломо с таким пафосом, что Натан невольно подумал: «Ему бы на сцене играть». – Апельсинами или вином?

Рабби Иосеф молчал. Он взял финик, медленно съел его, аккуратно положил косточку на блюдце. Потом посмотрел на них – сначала на одного, потом на другого – тем самым взглядом, который прошивал насквозь, как игла – ткань.

– Поставьте всё на смоквы, – сказал он.

Повисла тишина. Где-то за стеной кошка уронила что-то металлическое.

– Смоквы? – переспросил Натан, решив, что ослышался. – Инжир?

– Инжир, – подтвердил рабби.

Шломо и Натан переглянулись. Взгляд их был красноречивее любых слов. Этот взгляд говорил: «Он что, серьёзно?»

– Рабби, – осторожно начал Натан, выбирая слова, как сапёр выбирает, какой провод резать, – инжир – это… это прекрасный плод, спору нет. Царь Хизкияху, помнится, лечился инжирной лепёшкой, и Нехемия упоминал смоквы… Но, с коммерческой точки зрения – его и в хороший год никто особо не берёт. Рынок узкий, логистика сложная – он же нежный, как младенец. А климат сейчас стал непредсказуемым. Должно произойти чудо, чтобы инжир стал пользоваться большим спросом.

Рабби Иосеф молча посмотрел на Натана. Потом посмотрел на Шломо. Потом снова на Натана.

– Это точно? – выдавил из себя Шломо.

– Точно, – сказал рабби Иосеф, и в этом коротком слове было столько спокойной уверенности, что оба почувствовали, как их сомнения, только что казавшиеся такими обоснованными, вдруг стали маленькими и глупыми, как мыши, попавшие в ведро.

Они вышли на залитую солнцем улицу, щурясь от света, и некоторое время шли молча.

– Он сказал – смоквы, – наконец произнёс Шломо.

– Я слышал, – ответил Натан.

– Слово учителя – закон.

– Закон, – эхом отозвался Натан.

Они не стали сомневаться. Не стали подвергать проверке. Не стали советоваться с агрономами, экономистами, родственниками или соседкой Фирой, которая знала всё обо всём и даже больше. Они вернулись в Реховот и в течение двух недель вложили все свои сбережения – все до последнего шекеля, отложенного на чёрный день, – в производство инжира.

Шломо вошёл в долю с фермером Ицхаком, который владел смоковничной рощей под Лодом – пятьдесят дунамов деревьев, которые стояли, раскинув свои широкие, как ладони великана, листья. Натан вложился в инжирную ферму на юге, где новый сорт, привезённый из Турции, обещал крупные, сладкие, медового цвета плоды.

Весна пришла и ушла. Лето навалилось на страну, как пьяный медведь, – жаркое, душное, безводное. Дождей не было с марта. Земля трескалась, и каждая трещина выглядела как строчка из книги Иова. Но инжир, надо сказать, засухи не боится – его корни уходят глубоко, и он умеет находить воду там, где другие деревья давно бы опустили ветви.

Шломо и Натан приободрились. Может, рабби знал, что именно инжир выстоит в засуху? Может, в этом и был секрет?

Но потом пришли они.

Средиземноморские плодовые мухи. Ceratitis capitata. Маленькие, золотисто-жёлтые, с крылышками, на которых были узоры, похожие на арабскую вязь. Красивые, если смотреть в микроскоп. Катастрофические, если смотреть на счёт в банке.

Они появились в июле, когда плоды только начали наливаться сладостью. Мухи откладывали яйца внутрь инжира, и через несколько дней нежная мякоть превращалась в кишащую личинками кашу. Фермер Ицхак метался по роще с опрыскивателем, как Дон Кихот с копьём, но мух было столько, будто все насекомые Ближнего Востока получили приглашение на банкет.

Потери были чудовищными. Из каждых десяти плодов восемь оказались поражены. То, что удалось спасти, было таким мелким и невзрачным, что торговцы на рынке смотрели на эти смоквы с выражением врача, который не хочет сообщать плохие новости.

На юге дела обстояли ещё хуже. Турецкий сорт оказался особенно уязвим – его сахаристость, которая должна была стать преимуществом, стала проклятием. Мухи слетались на него, как паломники к святыне.

Когда подвели итоги, цифры были безжалостны. Не только не было никакой прибыли – Шломо и Натан не смогли отбить даже вложенные деньги. Они потеряли примерно сорок процентов от всего, что имели. Сорок процентов! Это было больше, чем Натан заработал за два года. Это было больше, чем Шломо отложил за три.

Ничего не приобрели – только потеряли.

Осень легла на Реховот мягко, как шаль на плечи старухи. Воздух стал прозрачным, и на горизонте, если присмотреться, можно было различить кипарисы Иудейских холмов. Праздник Суккот прошёл, и в городе разбирали шалаши из пальмовых листьев. Синагога всё так же стояла с покосившейся стеной. Семья Когановских всё так же жила впятером в одной комнате. Шломо и Натан снова ехали в Иерусалим. Но если в прошлый раз они ехали с надеждой, то теперь – с обидой, которая сидела в них, как рыбья кость в горле: и проглотить нельзя, и выплюнуть неловко.

– Я скажу ему всё, – мрачно говорил Шломо, сжимая руль. – Всё, что думаю.

– Только вежливо, – предупредил Натан с заднего сиденья. – Он всё-таки рабби. У нас осталась совесть, даже если не осталось денег.

– У меня осталась совесть и долг перед банком.

Они поднялись по тем же стёртым ступеням, постучали в ту же дверь. Тот же бледный ешиботник впустил их с тем же невозмутимым лицом, на котором, впрочем, мелькнуло что-то похожее на сочувствие – или это была тень от пейсов.

Рабби Иосеф сидел на том же месте. Перед ним снова стоял чай. Только книги на столе были другими – толстые, потрёпанные тома Талмуда, заложенные полосками бумаги.

– А, – сказал он, увидев их. – Мои инжирные инвесторы. Садитесь.

– Рабби, – начал Шломо, и голос его дрожал, как струна контрабаса, – мы послушали вашего совета. Мы вложили всё – всё! – в смоквы. И вы знаете, что случилось.

– Знаю, – кивнул рабби. – Мухи.

– Мухи! – воскликнул Натан, всплеснув руками так, что чуть не опрокинул стакан с чаем. – Мухи, рабби! Не просто мухи – армия мух! Нашествие! Десятая казнь египетская, только персональная, только для нас!

– Мы потеряли почти половину сбережений, – продолжил Шломо, и в его глазах стояла такая тоска, что даже каменные стены, казалось, посочувствовали. – Как же так, рабби? Мы послушали совета – и это не сработало! В чём проблема? Что мы сделали не так?

Рабби Иосеф медленно поднял руку – жест, от которого оба замолчали, как дети, услышавшие голос учителя.

– Почему вы думаете, что не сработало? – спросил он тихо.

Шломо открыл рот.

– Рабби, – сказал он наконец, – мы потеряли деньги. Все деньги. Прибыли нет. Синагога стоит без крыши. Люди живут в тесноте. Как это может быть «сработало»?

Рабби Иосеф взял финик. Съел. Положил косточку. Посмотрел на них тем самым взглядом – не строгим, нет, но таким, от которого хочется сесть ровнее и перестать дышать.

– Вы хотели посвятить прибыль Богу, – сказал он. – Правильно я помню?

– Правильно, – выдохнул Натан.

– «Вся прибыль – Богу». Так вы сказали.

– Так, – подтвердил Шломо.

– Ну вот, – рабби развёл сухими ладонями, и на его лице впервые появилась улыбка – тёплая, чуть печальная, как осеннее солнце. – Он и забрал. Сколько хотел.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как за стеной ешиботник перелистывает страницу. И как где-то далеко, на крыше, воркует голубь, абсолютно равнодушный к человеческим финансовым трагедиям.

Шломо почувствовал, как что-то сдвинулось у него внутри – не понимание ещё, нет, но предчувствие понимания, как рассвет, который уже окрасил край неба, но солнце ещё не показалось.

– Подождите, – медленно произнёс Натан, и его быстрые глаза вдруг стали неподвижными. – Вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать то, что сказал, – ответил рабби. – Вы предложили Всевышнему прибыль. Не свои деньги – прибыль. Деньги, которых ещё не было. Вы были щедры с тем, чем не владели. Это как подарить другу дождь – красиво звучит, но ничего не стоит. И Господь, Благословенный, принял вашу жертву. Только по-своему. Он забрал не прибыль, а то, что вы Ему задолжали. Ваш убыток. Потому что убыток – это уже ваше. Это настоящее.

Шломо сглотнул.

– Но как же синагога? – спросил он, и голос его был уже не обиженным, а растерянным, как у ребёнка, который впервые узнал, что мир устроен не так просто, как казалось. – Как же стена? Крыша?

– А как же репатрианты? – добавил Натан. – Мальчик в шкафу?

Рабби Иосеф снова улыбнулся. И на этот раз его улыбка была такой, что оба вдруг почувствовали себя одновременно дураками и любимыми учениками.

– А на это, дорогие мои, – сказал он, – вы должны выделять из своих денег. Из тех, что заработаны вашим трудом. Не с выигранных, не с упавших с неба. Из своих. Потому что это настоящее пожертвование! А то, что вы хотели сделать… – он мягко покачал головой, – это была не жертва. Это была сделка. «Я не стану делиться сбережениями, а вложу, заработаю – и отдам сдачу Богу». Это так не работает. Бог – не банк.

Натан сидел неподвижно. Его глаза блестели – то ли от стыда, то ли от того, что в комнату через узкое окно попал косой луч солнца, упавший прямо на его лицо.

– Знаете, – вдруг сказал он хрипло, – мне тётя Роза говорила то же самое. Только другими словами. «Натанчик, если хочешь накормить голодного – отдай ему свой обед. А если отдашь чужой – это не добродетель, это воровство».

– Умная женщина, – одобрил рабби.

Шломо тяжело вздохнул. Потом вздохнул ещё раз – протяжно, из глубины своей широкой груди, так что показалось, будто вздохнула вся комната.

– Значит, мы потеряли деньги… и это правильно? – спросил он, всё ещё сопротивляясь, как человек, который чувствует, что тонет, но не хочет признавать, что нужно было надеть спасательный жилет.

– Вы ничего не потеряли, – покачал головой рабби Иосеф. – Вы отдали Богу и получили урок. А хороший урок, поверьте, стоит гораздо дороже, чем та сумма, которую вы вложили в смоквы.

Он помолчал и добавил:

– Впрочем, это еще не всё… Возвращайтесь домой, почините крышу в синагоге и купите мальчику кровать. Не откладывая. Из того, что осталось. И не говорите «вот заработаю – тогда». Потому что «тогда» – это слово, которое дьявол изобрёл специально для хороших людей. Плохим людям оно не нужно – они и так ничего не собираются делать.

Шломо и Натан вышли на улицу. Иерусалим светился в закатном свете, как драгоценный камень – золотой, розовый, сиреневый. Стены Старого города впитывали последние лучи солнца и отдавали их обратно, преображёнными, как отдаёт свою мудрость мир через уста старого учителя.

Они стояли молча, глядя на город, и каждый думал о своём.

– Знаешь, – наконец сказал Шломо, – он ведь прав. Мы хотели быть щедрыми за чужой счёт. За счёт урожая, которого ещё не было. За счёт денег, которые ещё не наши. Мы как бы говорили Всевышнему: «Дай – и мы поделимся». А надо было просто поделиться.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал Натан, протирая очки. – Мы могли бы сделать это еще год назад. Без всяких инвестиций, без мух, без поездок в Иерусалим. Просто взять и сделать.

– Могли бы, – согласился Шломо. – Но тогда бы мы не получили урок.

– Дорогой урок.

— -Самый дорогой в моей жизни. Если не считать свадьбы.

Они засмеялись и пошли к машине.

Через месяц синагога в Реховоте получила новую стену. А потом и новую крышу. Шломо красил её сам – стоя на шаткой лестнице, перемазанный белой краской, похожий на белого медведя. Ребе Менахем стоял внизу и давал указания, которые Шломо игнорировал с величественной невозмутимостью.

А мальчик Миша Когановский впервые в этом году заснул в своей кровати, в квартире с маленьким двором, где росла старая смоковница. Засыпая, он подумал, что инжир – его любимый фрукт. Но это, конечно, было простое совпадение.

Хотя… кто знает?